dec1f927

Бабель Исаак - Миниатюры



Исаак Бабель
Миниатюры
I. Линия и цвет.
(Истинное происшествие.)
Александра Федоровича Керенского я увидел впервые
двадцатого декабря тысяча девятьсот шестнадцатого года в
обеденной зале санатории Олила. Нас познакомил присяжный
поверенный Зацареный из Туркестана. О Зацареном я знал, что он
сделал себе обрезание на сороковом году жизни. Великий князь
Петр Николаевич, опальный безумец, сосланный в Ташкент, дорожил
дружбой Зацареного. Великий князь этот ходил по улицам Ташкента
нагишом, женился на казачке, ставил свечи перед портретом
Вольтера, как перед образом Иисуса Христа и осушил
беспредельные равнины Аму-Дарьи. Зацареный был ему другом.
Итак - Олила. В десяти километрах от нас сияли синие
граниты Гельсингфорса. О, Гельсингфорс, любовь моего сердца. О,
небо, текущее над эспланадой и улетающее, как птица.
Итак - Олила. Северные цветы тлеют в вазах. Оленьи рога
распростерлись на сумрачных плафонах. В обеденной зале пахнет
сосной, прохладной грудью графини Тышкевич и шелковым бельем
английских офицеров.
За столом рядом с Керенским сидит учтивый выкрест из
департамента полиции. От него направо - норвежец Никкельсен,
владелец китобойного судна. Налево - графиня Тышкевич,
прекрасная, как Мария-Антуанетта.
Керенский съел три сладких и ушел со мною в лес. Мимо нас
пробежала на лыжах фрекен Кирсти.
- Кто это? - спросил Александр Федорович.
- Это дочь Никкельсена, фрекен Кирсти, - сказал я, - как
она хороша.
Потом мы увидели вейку старого Иоганеса.
- Кто это? - спросил Александр Федорович.
- Это старый Иоганес, - сказал я, - он везет из
Гельсингфорса коньяк и фрукты. Разве вы не знаете кучера
Иоганеса?
- Я знаю здесь всех, - ответил Керенский, - но я никого не
вижу.
- Вы близоруки, Александр Федорович?
- Да, я близорук.
- Нужны очки, Александр Федорович.
- Никогда.
Тогда я сказал с юношеской живостью:
- Вы не только слепы, вы почти мертвы. Линия, божественная
черта, властительница мира, ускользнула от вас навсегда. Мы
ходим с вами по саду очарований, в неописуемом финском лесу. До
последнего нашего часа мы не узнаем ничего лучшего. И вот вы не
видите обледенелых и розовых краев водопада, там у реки.
Плакучая ива, склонившаяся над водопадом - вы не видите ее
японской резьбы. Красные стволы сосен осыпаны снегом. Зернистый
блеск роится в снегах. Он начинается мертвенной линией,
прильнувшей к дереву, и на поверхности, волнистой, как линия
Леонардо, увенчан отражением пылающих облаков. А шелковый чулок
фрекен Кирсти и линия ее уже зрелой ноги? Купите очки,
Александр Федорович, заклинаю вас.
- Дитя, - ответил он, - не тратьте пороху. Полтинник за
очки, это - единственный полтинник, который я сберегу. Мне не
нужна ваша линия, низменная, как действительность. Вы живете не
лучше учителя тригонометрии, а я объят чудесами даже в Клязьме.
Зачем мне веснушки на лице фрекен Кирсти, когда я, едва
различая ее, угадываю в этой девушке все то, что я хочу
угадать? Зачем мне облака на этом чухонском небе, когда я вижу
мечущийся океан над моей головой? Зачем мне линии - когда у
меня есть цвета? Весь мир для меня - гигантский театр, в
котором я единственный зритель без бинокля. Оркестр играет
вступление к третьему акту, сцена от меня далеко, как во сне,
сердце мое раздувается от восторга, я вижу пурпурный бархат на
Джульете, лиловые шелка на Ромео и ни одной фальшивой бороды...
И вы хотите ослепить меня очками за полтинник...
Вечером я уехал в город. О, Гельсингфорс, пристанище моей
мечты...
А Ал



Назад